Стих евтушенко о счастье

Добавлено: 20.02.2018, 09:38 / Просмотров: 74284






Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!


/ Полные произведения / Евтушенко Е.А. / Стихотворения

    Я забыл, казалось, все, что помнил,
    но запомнил все, что я забыл.
    Понял я, что в детстве снег пушистей,
    зеленее в юности холмы,
    понял я, что в жизни столько жизней,
    сколько раз любили в жизни мы.
    Понял я, что тайно был причастен
    к стольким людям сразу всех времен.
    Понял я, что человек несчастен,
    потому что счастья ищет он.
    В счастье есть порой такая тупость.
    Счастье смотрит пусто и легко.
    Горе смотрит, горестно потупясь,
    потому и видит глубоко.
    Счастье — словно взгляд из самолета.
    Горе видит землю без прикрас.
    В счастье есть предательское что-то —
    горе человека не предаст.
    Счастлив был и я неосторожно,
    слава богу — счастье не сбылось.
    Я хотел того, что невозможно.
    Хорошо, что мне не удалось.
    Я люблю вас, люди-человеки,
    и стремленье к счастью вам прощу.
    Я теперь счастливым стал навеки,
    потому что счастья не ищу.
    Мне бы — только клевера сладинку
    на губах застывших уберечь.
    Мне бы — только малую слабинку —
    все-таки совсем не умереть.
    1977
    
    ЗЛОСТЬ
     Добро должно быть с кулаками.
     М. Светлов (из разговора)
    Мне говорят,
     качая головой:
    "Ты подобрел бы.
     Ты какой-то злой".
    Я добрый был.
     Недолго это было.
    Меня ломала жизнь
     и в зубы била.
    Я жил
     подобно глупому щенку.
    Ударят -
     вновь я подставлял щеку.
    Хвост благодушья,
     чтобы злей я был,
    одним ударом
     кто-то отрубил!
    И я вам расскажу сейчас
     о злости,
    о злости той,
     с которой ходят в гости,
    и разговоры
     чинные ведут,
    и щипчиками
     сахар в чай кладут.
    Когда вы предлагаете
     мне чаю,
    я не скучаю -
     я вас изучаю,
    из блюдечка
     я чай смиренно пью
    и, когти пряча,
     руку подаю.
    И я вам расскажу еще
     о злости...
    Когда перед собраньем шепчут:
     "Бросьте!..
    Вы молодой,
     и лучше вы пишите,
    а в драку лезть
     покамеснепешите",-
    то я не уступаю
     ни черта!
    Быть злым к неправде -
     это доброта.
    Предупреждаю вас:
     я не излился.
    И знайте -
     я надолго разозлился.
    И нету во мне
     робости былой.
    И -
     интересно жить,
     когда ты злой!
    1955
    
    Идут белые снеги,
    как по нитке скользя...
    Жить и жить бы на свете,
    но, наверно, нельзя.
    Чьи-то души бесследно,
    растворяясь вдали,
    словно белые снеги,
    идут в небо с земли.
    Идут белые снеги...
    И я тоже уйду.
    Не печалюсь о смерти
    и бессмертья не жду.
    я не верую в чудо,
    я не снег, не звезда,
    и я больше не буду
    никогда, никогда.
    И я думаю, грешный,
    ну, а кем же я был,
    что я в жизни поспешной
    больше жизни любил?
    А любил я Россию
    всею кровью, хребтом -
    ее реки в разливе
    и когда подо льдом,
    дух ее пятистенок,
    дух ее сосняков,
    ее Пушкина, Стеньку
    и ее стариков.
    Если было несладко,
    я не шибко тужил.
    Пусть я прожил нескладно,
    для России я жил.
    И надеждою маюсь,
    (полный тайных тревог)
    что хоть малую малость
    я России помог.
    Пусть она позабудет,
    про меня без труда,
    только пусть она будет,
    навсегда, навсегда.
    Идут белые снеги,
    как во все времена,
    как при Пушкине, Стеньке
    и как после меня,
    Идут снеги большие,
    аж до боли светлы,
    и мои, и чужие
    заметая следы.
    Быть бессмертным не в силе,
    но надежда моя:
    если будет Россия,
    значит, буду и я.
    1965
    Евгений Евтушенко
    
    
    Из воды выходила женщина,
    удивленно глазами кося.
    Выходила свободно, торжественно,
    молодая и сильная вся.
    Я глядел на летящие линии...
    Рядом громко играли в «козла»,
    но тяжелая белая лилия
    из волос ее черных росла.
    Шум и смех пораженной компанийки:
    «Ишь ты, лилия — чудеса!» —
    а на синем ее купальнике
    бились алые паруса.
    Шла она, белозубая, смуглая,
    желтым берегом наискосок,
    только слышались капли смутные
    с загорелого тела — в песок.
    Будет в жизни хорошее, скверное,
    будут годы дробиться, мельчась,
    но и нынче я знаю наверное,
    что увижу я в смертный мой час.
    Будет много святого и вещего,
    много радости и беды,
    но увижу я эту женщину,
    выходящую из воды...
    1958
    
    
    К добру ты или к худу,
    решает время пусть.
    Но лишь с тобой побуду,
    я хуже становлюсь.
    Ты мне звонишь нередко,
    но всякий раз в ответ,
    как я просил, соседка
    твердит, что дома нет.
    А ты меня тревожишь
    письмом любого дня.
    Ты пишешь, что не можешь
    ни часу без меня,
    что я какой-то странный,
    что нету больше сил,
    что Витька Силин пьяный
    твоей руки просил.
    Я полон весь то болью,
    то счастьем, то борьбой...
    Что делать мне с тобою?
    Что делать мне с собой?!
    Смотреть стараюсь трезво
    на все твои мечты.
    И как придумать средство,
    чтоб разлюбила ты?
    В костюме новом синем,
    что по заказу сшит,
    наверно, Витька Силин
    сейчас к тебе спешит.
    Он ревностен и стоек.
    В душе - любовный пыл.
    Он аспирант-историк
    и что-то там открыл.
    Среди весенних лужиц
    идет он через дождь,
    а ты его не любишь,
    а ты его не ждешь,
    а ты у Эрмитажа"
    стоишь, ко мне звоня,
    и знаешь - снова скажут,
    что дома нет меня.
    1953
    КАЗНЬ СТЕНЬКИ РАЗИНА
    Как во стольной Москве белокаменной
    вор по улице бежит с булкой маковой.
    Не страшит его сегодня самосуд.
    Не до булок...
     Стеньку Разина везут!
    Царь бутылочку мальвазии выдаивает,
    перед зеркалом свейским
     прыщ выдавливает,
    Примеряет новый перстень-изумруд -
    и на площадь...
     Стеньку Разина везут!
    Как за бочкой бокастой
     бочоночек,
    за боярыней катит боярчоночек.
    Леденец зубенки весело грызут.
    Нынче праздник!
     Стеньку Разина везут!
    Прет купец,
     треща с гороха.
    Мчатся вскачь два скомороха.
    Семенит ярыжка-плут...
    Стеньку Разина везут!!
    В струпьях все,
     едва живые
    старцы с вервием на вые,
    что-то шамкая,
     ползут...
    Стеньку Разина везут!
    И срамные девки тоже,
    под хмельком вскочив с рогожи,
    огурцом намазав рожи,
    шпарят рысью -
     в ляжках зуд...
    Стеньку Разина везут!
    И под визг стрелецких жен,
    под плевки со всех сторон
    на расхристанной телеге
    плыл
     в рубахе белой
     он.
    Он молчал,
     не утирался,
    весь оплеванный толпой,
    только горько усмехался,
    усмехался над собой:
    "Стенька, Стенька,
     ты как ветка,
    потерявшая листву.
    Как в Москву хотел ты въехать!
    Вот и въехал ты в Москву...
    Ладно,
     плюйте,
     плюйте,
     плюйте -
    все же радость задарма.
    Вы всегда плюете,
     люди,
    в тех,
     кто хочет вам добра.
    А добра мне так хотелось
    на персидских берегах
    и тогда,
     когда летелось
    вдоль по Волге на стругах!
    Что я ведал?
     Чьи-то очи,
    саблю,
     парус
     да седло...
    Я был в грамоте не очень...
    Может, это подвело?
    Дьяк мне бил с оттяжкой в зубы,
    приговаривал,
     ретив:
    "Супротив народа вздумал!
    Будешь знать, как супротив!"
    Я держался,
     глаз не прятал.
    Кровью харкал я в ответ:
    "Супротив боярства -
     правда.
    Супротив народа -
     нет".
    От себя не отрекаюсь,
    выбрав сам себе удел.
    Перед вами,
     люди, каюсь,
    но не в том,
     что дьяк хотел.
    Голова моя повинна.
    Вижу,
     сам себя казня:
    я был против -
     половинно,
    надо было -
     до конца.
    Нет,
     не тем я, люди, грешен,
    что бояр на башнях вешал.
    Грешен я в глазах моих
    тем, что мало вешал их.
    Грешен тем,
     что в мире злобства
    был я добрый остолоп.
    Грешен тем,
     что, враг холопства,
    сам я малость был холоп.
    Грешен тем,
     что драться думал
    за хорошего царя.
    Нет царей хороших,
     дурень...
    Стенька,
     гибнешь ты зазря!"
    Над Москвой колокола гудут.
    К месту Лобному
     Стеньку ведут.
    Перед Стенькой,
     на ветру полоща,
    бьется кожаный передник палача,
    а в руках у палача
     над толпой
    голубой топор,
     как Волга, голубой.
    И плывут, серебрясь,
     по топору
    струги,
     струги,
     будто чайки поутру...
    И сквозь рыла,
     ряшки,
     хари
    целовальников,
     менял,
    словно блики среди хмари,
    Стенька
     ЛИЦА
     увидал.
    Были в ЛИЦАХ даль и высь,
    а в глазах,
     угрюмо-вольных,
    словно в малых тайных Волгах,
    струги Стенькины неслись.
    Стоит все терпеть бесслезно,
    быть на дыбе,
     колесе,
    если рано или поздно
    прорастают
     ЛИЦА
     грозно
    у безликих на лице...
    И спокойно
     (не зазря он, видно, жил)
    Стенька голову на плаху положил,
    подбородок в край изрубленный упер
    и затылком приказал:
     "Давай, топор..."
    Покатилась голова,
     в крови горя,
    прохрипела голова:
     "Не зазря..."
    И уже по топору не струги -
    струйки,
     струйки...
    Что, народ, стоишь, не празднуя?
    Шапки в небо - и пляши!
    Но застыла площадь Красная,
    чуть колыша бердыши.
    Стихли даже скоморохи.
    Среди мертвой тишины
    перескакивали блохи
    с армяков
     на шушуны.
    Площадь что-то поняла,
    площадь шапки сняла,
    и ударили три раза,
    клокоча,
     колокола.
    А от крови и чуба тяжела,
    голова еще ворочалась,
     жила.
    С места Лобного подмоклого
    туда,
     где голытьба,
    взгляды
     письмами подметными
    швыряла голова...
    Суетясь,
     дрожащий попик подлетел,
    веки Стенькины закрыть он хотел.
    Но, напружившись,
     по-зверьи страшны,
    оттолкнули его руку зрачки.
    На царе
     от этих чертовых глаз
    зябко
     шапка Мономаха затряслась,
    и, жестоко,
     не скрывая торжества,
    над царем
     захохотала
     голова!..
    1964
    Евгений Евтушенко
    
    КАРЛИКОВЫЕ БЕРЕЗЫ
     В. Новокшенову
    Мы - карликовые березы.
    Мы крепко сидим, как занозы,
    у вас под ногтями, морозы.
    И вечномерзлотное ханство
    идет на различные хамства,
    чтоб нас попригнуть еще ниже,
    Вам странно, каштаны в Париже?
    Вам больно, надменные пальмы,
    как вроде бы низко мы пали?
    Вам грустно, блюстители моды,
    какие мы все квазимоды?
    В тепле вам приятна, однако,
    гражданская наша отвага,
    и шлете вы скорбно и важно
    поддержку моральную вашу.
    Вы мыслите, наши коллеги,
    что мы не деревья-калеки,
    но зелень, пускай некрасива,
    среди мерзлоты - прогрессивна.
    Спасибочки. Как-нибудь сами
    мы выстоим под небесами,
    когда нас корито-зверски,-
    без вашей моральной поддержки,
    Конечно, вы нас повольнее,
    зато мы корнями сильнее.
    Конечно же мы не в Париже,
    но в тундре нас ценят повыше.
    Мы, карликовые березы.
    Мы хитро придумали позы,
    но все это только притворство.
    Прижатость есть вид непокорства.
    Мы верим, сгибаясь увечно,
    что вечномерзлотность - невечна,
    что эту паскудину стронет,
    и вырвем мы право на стройность.
    Но если изменится климат,
    то вдруг наши ветви не примут
    иных очертаний - свободных?
    Ведь мы же привыкли - в уродах.
    И это нас мучит и мучит,
    а холод нас крючит и крючит.
    Но крепко сидим, как занозы,
    мы - карликовые березы.
    1966
    
    КАРТИНКА ДЕТСТВА
    Работая лтя, мы бежали,-
    кого-то люди били на базаре.
    Как можно было это просмотреть!
    Спеша на гвалт, мы прибавляли ходу,
    зачерпывая валенками воду
    и сопли забывали утереть.
    И замерли. В сердчишках что-то сжалось,
    когда мы увидали, как сужалось
    кольцо тулупов, дох и капелюх,
    как он стоял у овощного ряда,
    вобравши в плечи голову от града
    тычков, пинков, плевков и оплеух.
    Вдруг справа кто-то в санки дал с оттяжкой.
    Вдруг слева залепили в лоб ледяшкой.
    Кровь появилась. И пошло всерьез.
    Все вздыбились. Все скопом завизжали,
    обрушившись дрекольем и вожжами,
    железными штырями от колес.
    Зря он хрипел им: "Братцы, что вы, братцы..." -
    толпа сполна хотела рассчитаться,
    толпа глухою стала, разъярясь.
    Толпа на тех, кто плохо бил, роптала,
    и нечто, с телом схожее, топтала
    в снегу весеннем, превращенном в грязь.
    Со вкусом били. С выдумкою. Сочно.
    Я видел, как сноровисто и точно
    лежачему под самый-самый дых,
    извожены в грязи, в навозной жиже,
    всё добавляли чьи-то сапожищи,
    с засаленными ушками на них.
    Их обладатель - парень с честной мордой
    и честностью своею страшно гордый -
    все бил да приговаривал: "Шалишь!..."
    Бил с правотой уверенной, весомой,
    и, взмокший, раскрасневшийся, веселый,
    он крикнул мне: "Добавь и ты, малыш!"
    Не помню, сколько их, галдевших, било.
    Быть может, сто, быть может, больше было,
    но я, мальчишка, плакал от стыда.
    И если сотня, воя оголтело,
    кого-то бьет,- пусть даже и за дело! -
    сто первым я не буду никогда!
    1963
    КАРЬЕРА
     Ю. Васильеву
    Твердили пастыри, что вреден
    и неразумен Галилей,
    но, как показывает время:
    кто неразумен, тот умней.
    Ученый, сверстник Галилея,
    был Галилея не глупее.
    Он знал, что вертится земля,
    но у него была семья.
    И он, садясь с женой в карету,
    свершив предательство свое,
    считал, что делает карьеру,
    а между тем губил ее.
    За осознание планеты
    шел Галилей один на риск.
    И стал великим он... Вот это
    я понимаю - карьерист!
    Итак, да здравствует карьера,
    когда карьера такова,
    как у Шекспира и Пастера,
    Гомера и Толстого... Льва!
    Зачем их грязью покрывали?
    Талант - талант, как ни клейми.
    Забыты те, кто проклинали,
    но помнят тех, кого кляли.
    Все те, кто рвались в стратосферу,
    врачи,тоибли от холер,-
    вот эти делали карьеру!
    Я с их карьер беру пример.
    Я верю в их святую веру.
    Их вера - мужество мое.
    Я делаю себе карьеру
    тем, что не делаю ее!
    1957
    
    
    Качался старый дом, в хорал слагая скрипы,
    и нас, как отпевал, отскрипывал хорал.
    Он чуял, дом-скрипун, что медленно и скрытно
    в нем умирала ты, и я в нем умирал.
    «Постойте умирать!»— звучало в ржанье с луга,
    в протяжном вое псов и сосенной волшбе,
    но умирали мы навеки друг для друга,
    а это все равно что умирать вообще.
    А как хотелось жить! По соснам дятел чокал,
    и бегал еж ручной в усадебных грибах,
    и ночь плыла, как пес, косматый, мокрый, черный,
    кувшинкою речной держа звезду в зубах.
    Дышала мгла в окно малиною сырою,
    а за моей спиной — все видела спина!—
    с платоновскою Фро, как с найденной сестрою,
    измученная мной, любимая спала.
    Я думал о тупом несовершенстве браков,
    о подлости всех нас – предателей, врунов:
    ведь я тебя любил, как сорок тысяч братьев,
    и я тебя губил, как столько же врагов.
    Да, стала ты другой. Твой злой прищур нещаден,
    насмешки над людьми горьки и солоны.
    Но кто же, как не мы, любимых превращает
    в таких, каких любить уже не в силах мы?
    Какая же цена ораторскому жару,
    когда, расшвырян вдрызг по сценам и клише,
    хотел я счастье дать всему земному шару,
    а дать его не смог — одной живой душе?!
    Да, умирали мы, но что-то мне мешало
    уверовать в твое, в мое небытие.
    Любовь еще была. Любовь еще дышала
    на зеркальце в руках у слабых уст ее.
    Качался старый дом, скрипел среди крапивы
    и выдержку свою нам предлагал взаймы.
    В нем умирали мы, но были еще живы.
    Еще любили мы, и, значит, были мы.
    Когда-нибудь потом (не дай мне бог, не дай мне!),
    когда я разлюблю, когда и впрямь умру,
    то будет плоть моя, ехидничая втайне,
    «Ты жив!» мне по ночам нашептывать в жару.
    Но в суете страстей, печально поздний умник,
    внезапно я пойму, что голос плоти лжив,
    и так себе скажу: «Я разлюбил. Я умер.
    Когда-то я любил. Когда-то я был жив».
    1966
    КИОСК ЗВУКОЗАПИСИ
     Памяти В. Высоцкого
    Бок о бок с шашлычной,
     шипящей так сочно,
    киоск звукозаписи
     около Сочи.
    И голос знакомый
     с хрипинкой несется,
    и наглая надпись:
     "В продаже - Высоцкий".
    Володя,
     ах, как тебя вдруг полюбили
    Со стереомагами
     автомобили!
    Толкнут
     прошашлыченным пальцем кассету,
    И пой,
     даже если тебя уже нету.
    Торгаш тебя ставит
     в игрушечке-"Ладе"
    Со шлюхой,
     измазанной в шоколаде,
    и цедит,
     чтоб не задремать за рулем:
    "А ну-ка Высоцкого мы крутанем!"
    Володя,
     как страшно
     меж адом и раем
    крутиться для тех,
     кого мы презираем!
    Но, к нашему счастью,
     магнитофоны
    Не выкрадут
     наши предсмертные стоны.
    Ты пел для студентов Москвы
     и Нью-Йорка,
    Для части планеты,
     чье имя - "галерка".
    И ты к приискателям
     на вертолете
    Спускался и пел у костров на болоте.
    Ты был полу-Гамлет и полу-Челкаш.
    Тебя торгаши не отнимут.
     Ты наш...
    Тебя хоронили, как будто ты гений.
    Кто - гений эпохи. Кто - гений мгновений.
    Ты - бедный наш гений семидесятых
    И бедными гениями небогатых.
    Для нас Окуджава
     был Чехов с гитарой.
    Ты - Зощенко песни
     с есенинкой ярой,
    И в песнях твоих,
     раздирающих душу,
    Есть что-то
     от сиплого хрипа Хлопуши!
    ...Киоск звукозаписи
     около пляжа.
    Жизнь кончилась.
     И началась распродажа.
    КЛАДБИЩЕ КИТОВ
     В. Наумову
    На кладбище китов
     на снеговом погосте
    стоят взамен крестов
     их собственные кости.
    Они не по зубам —
     все зубы мягковаты.
    Они не по супам —
     кастрюли мелковаты.
    Их вьюга, тужась, гнет,
     но держатся — порядок!—
    вколоченные в лед,
     как дуги черных радуг.
    Горбатый эскимос,
     тоскующий по стопке,
    как будто бы вопрос,
     в них заключен, как в скобки.
    Кто резво щелкнул там?
     Ваш фотопыл умерьте!
    Дадим покой китам
     хотя бы после смерти.
    А жили те киты,
     людей не обижая,
    от детской простоты
     фонтаны обожая.
    И солнца красный шар
     плясал на струях белых...
    «Киты по борту! Жарь!
     Давай, ребята, бей их!»
    Спастись куда-нибудь?
     Но ты — пространства шире.
    А под воду нырнуть —
     воды не хватит в мире.
    Ты думаешь, ты бог?
     Рисковая нескромность.
    Гарпун получишь в бок
     расплатой за огромность.
    Огромность всем велит
     охотиться за нею.
    Тот дурень, кто велик.
     Кто мельче — тот умнее.
    Плотва, как вермишель.
     Среди ее безличья
    дразнящая мишень — беспомощность величья!
    Бинокли на борту
     в руках дрожат, нацелясь,
    и с гарпуном в боку
     Толстой бежит от «цейсов».
    Величью мель страшна.
     На камни брошен гонкой,
    обломки гарпуна
     выхаркивает Горький1.
    Кровав китовый сан.
     Величье убивает,
    и Маяковский2 сам
     гарпун в себя вбивает.
    Китеныш, а не кит,
     но словно кит оцеплен,
    гарпунным тросом взвит,
     качается Есенин3.
    Почти не простонав,
     по крови, как по следу,
    уходит Пастернак4
     с обрывком троса в Лету.
    Хемингуэй молчит,
     но над могилой грозно
    гарпун в траве торчит,
     проросший ввысь из гроба.
    И, скрытый за толпой,
     кровавым занят делом
    даласский китобой
     с оптическим прицелом.
    ...Идет большой загон,
     а после смерти — ласка.
    Честнее твой закон,
     жестокая Аляска.
    На кладбище китов
     у ледяных торосов
    нет ханжеских цветов —
     есть такт у эскимосов.
    Эх, эскимос-горбун,—
     у белых свой обычай:
    сперва всадив гарпун,
     поплакать над добычей.
    Скорбят смиренней дев,
     сосут в слезах пилюли
    убийцы, креп надев,
     в почетном карауле.
    И промысловики,
     которым здесь не место,
    несут китам венки
     от Главгарпунотреста.
    Но скручены цветы
     стальным гарпунным тросом
    Довольно доброты!
     Пустите к эскимосам!
    1967
    
    
    Когда взошло твое лицо
    над жизнью скомканной моею,
    вначале понял я лишь то,
    как скудно все, что я имею.
    Но рощи, реки и моря
    оно особо осветило
    и в краски мира посвятило
    непосвященного меня.
    Я так боюсь, я так боюсь
    конца нежданного восхода,
    конца открытий, слез, восторга,
    но с этим страхом не борюсь.
    Я помню - этот страх
    и есть любовь. Его лелею,
    хотя лелеять не умею,
    своей любви небрежный страж.
    Я страхом этим взят в кольцо.
    Мгновенья эти - знаю - кратки,
    и для меня исчезнут краски,
    когда зайдет твое лицо...
    1960
    Евгений Евтушенко
    
    
    Когда мужики ряболицые,
    папахи и бескозырки,
    шли за тебя,
     революция,
    то шли они бескорыстно.
    Иные к тебе привязывались
    преданно,
     честно,
     выстраданно.
    Другие к тебе примазывались —
    им это было выгодно.
    Они,
     изгибаясь,
     прислуживали,
    они,
     извиваясь,
     льстили
    и предавали при случае —
    это вполне в их стиле.
    Гладеньки,
     бархатисты,
    плохого не порицали,
    а после —
     шли в бургомистры,
    а после —
     шли в полицаи.
    Я знаю эту породу.
    Я сыт этим знаньем по горло.
    Они
     в любую погоду —
    такие,
     как эта погода.
    Им,
     кто юлит, усердствуя,
    и врет на собраньях всласть,
    не важно,
     что власть Советская,
    а важно им то,
     что власть.
    А мне
     это очень важно
    и потому тревожно.
    За это я умер бы
     дважды
    и трижды —
     если бы можно!
    Пусть у столов они вьются,
    стараются —
     кто ловчее.
    Нужны тебе,
     революция,
    солдаты,
     а не лакеи.
    Улыбка лакея приятельская —
    он все, что угодно, подаст.
    Душа у лакея предательская —
    он все, что угодно, продаст.
    Солдаты —
     народ нельстивый,
    ершистый они народ.
    Солдат перед ложью не стихнет,
    солдат на других не наврет.
    Ершистые и колючие,
    сложная ваша участь.
    Какие обиды горючие
    терпели вы за колючесть!
    Вы столько их получали,
    столько на вас плели.
    Но шли вы куда —
     в полицаи?—
    Вы в партизаны шли!
    Как те мужики ряболицые,
    папахи и бескозырки,—
    шли вы
     за революцию,
    шли умирать бескорыстно.
    За ваше служение истине,
    за верность ей в годы бед
    считаю
     вас коммунистами —
    партийные вы или нет.
    В бою вы за правду пали.
    Вступаю за вами в бой,
    и, беспартийный парень,
    я,
     революция,
     твой!
    Излишне меня обижают —
    но это не страшно мне.
    Излишне меня обожают —
    и это не страшно мне.
    Не страшно,
     что плохо любится,
    что грустен, как на беду.
    Мне страшно,
     что революцию
    хоть в чем-нибудь подведу.
    Мне еще много помучиться,
    но буду прям до конца,
    и из меня не получится
    вкрадчивого льстеца.
    И пусть не в пример неискренним,
    рассчитанным чьим-то словам:
    «Считайте меня коммунистом!» —
    вся жизнь моя скажет вам.
    Евгений Евтушенко
    
    КОГДА МУЖЧИНЕ СОРОК ЛЕТ
    Когда мужчине сорок лет,
    ему пора держать ответ:
    душа не одряхлела?-
    перед своими сорока,
    и каждой каплей молока,
    и каждой крошкой хлеба.
    Когда мужчине сорок лет,
    то снисхожденья ему нет
    перед собой и перед богом.
    Все слезы те, что причинил,
    все сопли лживые чернил
    ему выходят боком.
    Когда мужчине сорок лет,
    то наложить пора запрет
    на жажду удовольствий:
    ведь если плоть не побороть,
    урчит, облизываясь, плоть -
    съесть душу удалось ей.
    И плоти, в общем-то, кранты,
    когда вконец замуслен ты,
    как лже-Христос, губами.
    Один роман, другой роман,
    а в результате лишь туман
    и голых баб - как в бане.
    До сорока яснее цель.
    До сорока вся жизнь как хмель,
    а в сорок лет - похмелье.
    Отяжелела голова.
    Не сочетаются слова.
    Как в яме - новоселье.
    До сорока, до сорока
    схватить удачу за рога
    на ярмарку мы скачем,
    а в сорок с ярмарки пешком
    с пустым мешком бредем тишком.
    Обворовали - плачем.
    Когда мужчине сорок лет,
    он должен дать себе совет:
    от ярмарки подальше.
    Там не обманешь - не продашь.
    Обманешь - сам уже торгаш.
    Таков закон продажи.
    Еще противней ржать, дрожа,
    конем в руках у торгаша,
    сквалыги, живоглота.
    Два равнозначные стыда:
    когда торгуешь и когда
    тобой торгует кто-то.
    Когда мужчине сорок лет,
    жизнь его красит в серый цвет,
    но если не каурым -
    будь серым в яблоках конем
    и не продай базарным днем
    ни яблока со шкуры.
    Когда мужчине сорок лет,
    то не сошелся клином свет
    на ярмарочном гаме.
    Все впереди - ты погоди.
    Ты лишь в комедь не угоди,
    но не теряйся в драме!
    Когда мужчине сорок лет,
    или распад, или расцвет -
    мужчина сам решает.
    Себя от смерти не спасти,
    но, кроме смерти, расцвести
    ничто не помешает.
    1972
    Евгений Евтушенко
    
    КОГДА УБИЛИ ЛОРКогда убили Лку
    а ведь его убили!-
    жандарм дразнил молодку,
    красуясь на ле.
    Когда уби Лку,-
    а ведь его убили!-
    сограждане ни ложку,
    ни миску не забыли.
    Поубиваясь малость,
    Кармен в наряде модном
    с живыми обнималась -
    ведь спать не ляжешь с мертвым.
    Знакомая гадалка
    слонялась по халупам.
    Ей Лорку было жалко,
    но не гадают трупам.
    Жизнь оставалась жизнью -
    и запивохи рожа,
    и свиньи в желтой жиже,
    и за корсажем роза.
    Остались юность, старость,
    и нищие, и лорды.
    На свете все осталось -
    лишь не осталось Лорки.
    И только в пыльной лавке
    стояли, словно роты,
    не веря смерти Лорки
    игрушки-донкихоты.
    Пусть царят невежды
    и лживые гадалки,
    а ты живи надеждой,
    игрушечный гидальго!
    Средь сувенирной швали
    они, вздымая горько
    смешные крошки-шпаги,
    кричали: "Где ты, Лорка?
    Тебя ни вяз, ни ива
    не скинули со счетов.
    Ведь ты бессмертен,- ибо
    из нас, из донкихотов!"
    И пели травы ломко,
    и журавли трубили,
    что не убили Лорку,
    когда его убили.
    
    
     И. Глазунову
    Когда я думаю о Блоке,
    когда тоскую по нему,
    то вспоминаю я не строки,
    а мост, пролетку и Неву.
    И над ночными голосами
    чеканный облик седока —
    круги под страшными глазами
    и черный очерк сюртука.
    Летят навстречу светы, тени,
    дробятся звезды в мостовых,
    и что-то выше, чем смятенье,
    в сплетенье пальцев восковых.
    И, как в загадочном прологе,
    чья суть смутна и глубока,
    в тумане тают стук пролетки,
    булыжник, Блок и облака...
    1957
    
    Лифтерше Маше под сорок.
    Грызет она грустно подсолнух,
    и столько в ней детской забитости
    и женской кричащей забытости!
    Она подружилась с Тонечкой,
    белесой девочкой тощенькой,
    отцом-забулдыгой замученной,
    до бледности в школе заученной.
    Заметил я -
     робко, по-детски
    поют они вместе в подъезде.
    Вот слышу -
     запела Тонечка.
    Поет она тоненько-тоненько.
    Протяжно и чисто выводит...
    Ах, как у ней это выходит!
    И ей подпевает Маша,
    обняв ее,
     будто бы мама.
    Страдая поют и блаженствуя,
    две грусти -
     ребячья и женская.
    Ах, пойте же,
     пойте подольше,
    еще погрустнее,
     потоньше.
    Пойте,
     пока не устанете...
    Вы никогда не узнаете,
    что я,
     благодарный случаю,
    пение ваше слушаю,
    рукою щеку подпираю
    и молча вам подпеваю.
    1955
    
    ЛИШНЕЕ ЧУДО
     Т.П.
    Все, ей-богу же, было бы проще
    и, наверно, добрей и мудрей,
    если б я не сорвался на просьбе —
    необдуманной просьбе моей.
    И во мгле, настороженной чутко,
    из опавших одежд родилось
    это белое лишнее чудо
    в грешном облаке темных волос.
    А когда я на улицу вышел,
    то случилось, чего я не ждал,
    только снег над собою услышал,
    только снег под собой увидал.
    Было в городе строго и лыжно.
    Под сугробами спряталась грязь,
    и летели сквозь снег неподвижно
    опушенные краны, кренясь.
    Ну зачем, почему и откуда,
    от какой неразумной любви
    это новое лишнее чудо
    вдруг свалилось на плечи мои?
    Лучше б, жизнь, ты меня ударяла —
    из меня наломала бы дров,
    чем бессмысленно так одаряла,—
    тяжелее от этих даров.
    Ты добра, и к тебе не придраться,
    но в своей сердобольности зла.
    Если б ты не была так прекрасна,
    ты бы страшной такой не была.
    И тот бог, что кричит из-под спуда
    где-то там, у меня в глубине,
    тоже, может быть, лишнее чудо?
    Без него бы спокойнее мне?
    Так по белым пустым тротуарам,
    и казнясь и кого-то казня,
    брел и брел я, раздавленный даром
    красоты, подкосившей меня...
    1965
    ЛУЧШИМ ИЗ ПОКОЛЕНИЯ
    Лучшие
     из поколения,
    цвести вам —
     не увядать!
    Вашего покорения
    бедам —
     не увидать!
    Разные будут случаи —
    будьте сильны и дружны.
    Вы ведь на то и лучшие —
    выстоять вы должны.
    Вам петь,
     вам от солнца жмуриться,
    но будут и беды
     и боль...
    Благословите на мужество!
    Благословите на бой!
    Возьмите меня в наступление —
    не упрекнете ни в чем.
    Лучшие
     из поколения,
    возьмите меня трубачом!
    Я буду трубить наступление,
    ни нотой не изменю,
    а если не хватит дыхания,
    трубу на винтовку сменю.
    Пускай, если даже погибну,
    не сделав почти ничего,
    строгие ваши губы
    коснутся лба моего.
    1957
    ЛЮБИМАЯ, СПИ!
    Соленые брызги блестят на заборе.
    Калитка уже на запоре.
     И море,
    дымясь, и вздымаясь, и дамбы долбя,
    соленое солнце всосало в себя.
    Любимая, спи...
     Мою душу не мучай,
    Уже засыпают и горы, и степь,
    И пес наш хромучий,
     лохмато-дремучий,
    Ложится и лижет соленую цепь.
    И море - всем топотом,
     и ветви - всем ропотом,
    И всем своим опытом -
     пес на цепи,
    а я тебе - шёпотом,
     потом - полушёпотом,
    Потом - уже молча:
     "Любимая, спи..."
    Любимая, спи...
     Позабудь, что мы в ссоре.
    Представь:
     просыпаемся.
     Свежесть во всем.
    Мы в сене.
     Мы сони.
     И дышит мацони
    откуда-то сниз
     из погреба,-
     в сон.
    О, как мне заставить
     все это представить
    тебя, недоверу?
     Любимая, спи...
    Во сне улыбайся.
     (все слезы отставить!),
    цветы собирай
     и гадай, где поставить,
    и множество платьев красивых купи.
    Бормочется?
     Видно, устала ворочаться?
    Ты в сон завернись
     и окутайся им.
    Во сне можно делать все то,
     что захочется,
    все то,
     что бормочется,
     если не спим.
    Не спать безрассудно,
     и даже подсудно,-
    ведь все,
     что подспудно,
     кричит в глубине.
    Глазам твоим трудно.
     В них так многолюдно.
    Под веками легче им будет во сне.
    Любимая, спи...
     Что причина бессоницы?
    Ревущее море?
     Деревьев мольба?
    Дурные предчувствия?
     Чья-то бессовестность?
    А может, не чья-то,
     а просто моя?
    Любимая, спи...
     Ничего не попишешь,
    но знай,
     что невинен я втовине.
    Прости меня - слышишь?-
     люби меня - слышишь?- хотя бы во сне,
     хотя бы во сне!
    Любимая, спи...
     Мы - на шаре земном,
    свирепо летяще
     грозящем взорваться,-
    и надо обняться,
     чтоб вниз не сорваться,
    а если сорваться -
     сорваться вдвоем.
    Любимая, спи...
     Ты обид не копи.
    Пусть соники тихо в глаза заселяются,
    Так тяжко на шаре земном засыпается,
    и в-так-
     слышишь, любимая?-
     спи... И море - всем топотом,
     и ветви - всем ропотом,
    И всем своим опытом -
     пес на цепи,
    а я тебе - шёпотом,
     потом - полушёпотом,
    Потом - уже молча:
     "Любимая, спи..."
    1964
    ЛЮБОВЬ ПО-ПОРТУГАЛЬСКИ
    Ночь, как раны, огни зализала.
    Смотрят звезды глазками тюрьмы,
    ну а мы под мостом Салазара —
    в его черной-пречерной тени.
    Оказал нам диктатор услугу,
    и, ему под мостом не видны,
    эмигрируем в губы друг к другу
    мы из этой несчастной страны.
    Под мостом из бетона и страха,


[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ]

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!


Источник: http://www.litra.ru/fullwork/get/woid/00120251189870869708/page/2



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Евтушенко Евгений Александрович - Стихи о счастье Подарить отцу рождение ребенка


Стих евтушенко о счастье Стих евтушенко о счастье Стих евтушенко о счастье Стих евтушенко о счастье Стих евтушенко о счастье Стих евтушенко о счастье Стих евтушенко о счастье Стих евтушенко о счастье Стих евтушенко о счастье


Рекомендуем посмотреть:




ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ